О Елене Ивановне Дергачевой-Скоп.
Мой небольшой опыт общения
Сразу хочу оговориться, что времени с тех далеких лет прошло много, пишу я так, как помню, поэтому очень возможно, что что-то запомнилось неточно, на что-то наложились более поздние воспоминания или понимание фактов и событий, поэтому какие-то детали могут не совпадать с той реальностью, которую помнят коллеги, однокашники и друзья.
Знакомство с Еленой Ивановной у нашего курса – набора 1981 года – состоялось не во втором семестре, как у многих поколений наших однокашников, которые слушали в ее исполнении курс древнерусской литературы, а летом после первого курса, на фольклорной и для некоторых из нас археографической практике. Затем, в третьем семестре, она вела у нас практический курс текстологии, где, конечно, проявились все ее незаурядные качества исследователя и преподавателя: заинтересованность, компетентность, доскональное знание фактуры текстов, большой навык полевой и камеральной работы, способность организовать коллективную практическую филологическую деятельность
Секрет взаимной симпатии нашего курса с Еленой Ивановной довольно прост: в силу каких-то причин курс древнерусской литературы, который должна была читать она, нам читала Елена Константиновна Ромодановская, позднее директор Института филологии СО РАН, относившаяся к конкурирующей археографической школе, возглавляемой Николаем Николаевичем Покровским. Елена Константинова была более академичным лектором, чем Елена Ивановна, и ее лекции были четко структурированы, материал в них был организован, а манера чтения была поистине академической, ораторски безупречной. Позднее мы убедились, что лекции по истории русской литературы могут быть более яркими и выразительными, но при этом и более фрагментарными, с неожиданными отвлечениями и отступлениями, что характеризовало стиль Елены Ивановны, но это мы узнали уже в четвертом семестре, когда она читала нам русскую литературу XVIII века.
Небольшое отступление о литературе XVIII века, как и вообще об этом периоде в русском обществе, культуре и искусстве, словесности и языке. Скорость политических, социальных, культурных, литературных и языковых процессов в России в этот относительно короткий период колоссальна, и методами, которые применялись в общественных науках в то время, их было невозможно как-то корректно описать, а тем более внятно изложить для студентов. Не зря же столь любимые русским народом условные гардемарины, в чистом виде представляющие собой героев авантюрного романа, действовали именно в этот период. Поэтому никто из нас не ожидал от лектора связного и целостного рассказа о литературе XVIII века.
И, конечно, наш курс охотно принял фрагментарный и непоследовательный стиль изложения Елены Ивановны в лекционной дисциплине, посвященной этой загадочной и стремительной эпохе. Тем более что у нее на нашем курсе был большой кредит доверия, заложенный фольклорной и археографической практикой, а затем практическим курсом текстологии.
Фольклорная практика, 1982 год
Это было место и время, в которых для нас ярко проявились лучшие черты личности Елены Ивановны. Руководитель направления полевой археографии, организовавший ряд археографических экспедиций с участием научных сотрудников, преподавателей, аспирантов и студентов в отдаленных районах Сибири и Дальнего Востока, она чувствовала себя в Воронове, где проходила фольклорная практика, как рыба в воде. Мера ответственности была ниже, а задачи практики и организационные вопросы были существенно проще и решались легче, чем в экспедициях, а контакты с носителями русского деревенского фольклора и другими жителями в условиях большого села проходили без особых эксцессов.
Кроме студентов нашей группы, в практике принимали участие несколько студентов Новосибирского пединститута, все юноши. Кроме того, с нами был Митя, сын Елены Ивановны и Владимира Николаевича Алексеева, тогда заведующего отделом редкой книги ГПНТБ СО РАН.
Работали мы маленькими группами, ходили по селу, спрашивали у жителей, не знают ли они народных песен, а если не знают, то кто бы мог нас в этом деле просветить. В то время у нас не было никакой записывающей техники, поэтому писали карандашом или ручкой в тетради со всеми издержками такого способа фиксации фольклорного материала, с неточной записью текста и отсутствием возможности зафиксировать мелодию, особенно двух- и трехголосие. Последнее нам, кстати, удалось услышать в один из завершающих дней практики.
Деревенские исполнители и исполнительницы не то чтобы были капризными, но уговорить их спеть, тем более ансамблем было сложно, это требовало специальной организации мероприятия и нужного настроения у певцов. В результате долгих переговоров в самом конце практики нам удалось уговорить трех исполнительниц, довольно пожилых, организовать застолье с песнями. Перед этим мы помылись у одной из них в бане «по-белому», без парилки, предварительно нарубив дров и натаскав достаточное количество воды в ведрах с помощью коромысла, непростого, как оказалось, инструмента. Так нам удалось послушать, но, естественно, зафиксировать только приблизительно прекрасное традиционное русское трехголосие.
Опыт фольклорной практики показал, что такого рода собирательская работа предполагает навык довольно специфической коммуникации, а именно широкого опроса для поиска носителей фольклора, а затем, при работе с носителями, умения убедить их в исключительной важности для науки демонстрации нам их материала и исполнения. В то время все это отчасти носило характер игры, потому что носителей фольклора было не так уж много, они скорее всего уже сталкивались с собирателями фольклора и были готовы к столкновению с неизбежностью – общением с практикантами, делающими свою работу по обязанности.
Археографическая практика
Сразу после фольклорной практики часть студентов, и я в том числе, переместилась из Новосибирской области в Томскую, чтобы пройти археографическую практику. Для нас, студентов, это была именно практика, а для сотрудников, аспирантов и студентов старших курсов – полноценная, хотя по задачам поисковая экспедиция, изучение перспектив работы в Томской области, в которой, как мы знали, жили старообрядцы трех согласий – часовенные, поморского и белокриницкого.
Я попал в группу, которой руководил Андрей Бородихин, тогда сотрудник, а сейчас заведующий отделом редких книг и рукописей ГПНТБ. В группу входили также Ирина Шандер, тогда, наверное, студентка одного из старших курсов НГУ, мои однокурсники Лена Богомолова (сейчас Бевзова), Алексей Мусорин и я.
Мое участие в этой экспедиции было результатом довольно спорного решения, потому что старообрядцы с недоверием относились к чужим, и внешние признаки были тут на первом месте: моя азиатская внешность ставила крест на содержательной археографической работе. Думаю, что мое участие именно в поисковом мероприятии было тем максимумом, который был допустим в контактной работе со старообрядцами Томской области. Возможно, если бы не это обстоятельство, я бы начал заниматься археографией и древнерусской литературой.
Первый пункт – город Асино, районный центр, где мы должны были определить наш дальнейший маршрут.
Главная организационная проблема нашей группы состояла в том, что проживание и питание в Асино и Первомайском, которое был вторым пунктом в нашем путешествии, были очень дороги, а денег на все мероприятие, как университетских, так и личных (нам было рекомендовано взять с собой по 15 рублей личных денег) было крайне мало.
В Асино мы переночевали в гостинице, обедали в обычной столовой, что оказалось очень дорого. То же самое было и в Первомайском, где пришлось один раз есть в ресторане при гостинице. Там я впервые в меню увидел рябчиков, которые стоили баснословно дорого – целый рубль.
Третьим, если не ошибаюсь, пунктом нашего общего пребывания было село Минаевка Асиновского района, которое оказалось отличным местом для жизни. Нас потрясла местная столовая: здесь за сущие копейки можно было отлично позавтракать и пообедать. Качество пищи было фантастическое. Мы решили проявить оригинальность – написать в жалобную книгу благодарность за вкусную и дешевую кормежку. Но оказалось, что мы были отнюдь не оригинальны: книга была заполнена исключительно благодарностями от разных экспедиционных коллективов, по воле случая попавших в эти края. Еще я помню горчицу, которую Леша Мусорин, как в университетской столовой, намазал толстым слоем на ломоть хлеба, а затем уверенно откусил большой кусок. Я впервые видел, как из глаз человека могут струей брызнуть слезы, как у клоуна во время циркового представления.
Контакт со старообрядцами у нас тоже был: вместе с Ириной Шандер Леша Мусорин и я попали в гости к одной старообрядческой семье. Нельзя сказать, что мы, первокурсники, повели себя с пониманием специфики работы: во время визита я посадил на колени кошку и стал ее гладить, а Леша Мусорин поблагодарил хозяйку, использовав слово спасибо.
Больше повезло Лене Богомоловой, которая ездила в предпоследний день экспедиции по одному из установленных адресов с Андреем Бородихиным: он был, как мы знали, опытным и чрезвычайно результативным экспедиционником и они смогли получить от старообрядцев, с которыми общались, несколько рукописных книг...
Полный текст воспоминаний готовится к печати
Игорь Ефимович Ким, выпускник ГФ НГУ 1986 г., участник археографической экспедиции 1983 г.
Доктор филологических наук, профессор кафедры общего и русского языкознания ГИ НГУ, главный научный сотрудник сектора русского языка в Сибири Института филологии СО РАН
